— Собственно… вряд ли я вспомню.

— Хоть некоторые фразы должны всплыть, если вы сосредоточитесь.

— Н-нет. В тот момент я настолько разволновался, все смешалось. Очень жаль, раз вам это важно, — он по-прежнему обращается к Знаменскому, стараясь выдерживать доверительный тон.

— Число тоже не вспомните?

— Примерно с неделю назад. В камере дни так сливаются.

— Мы за эту неделю дважды встречались, Холин. Вы и не заикнулись о Тобольцеве!

— Вы не из тех, кто верит! — огрызается Холин и снова «со всей душой» к Знаменскому: — Я не располагал уликами, Пал Палыч! А Тобольцев колебался. Он должен был морально дозреть.

Следователь холодно наблюдает эти заигрывания Холина.

— Удовлетворены, Пал Палыч?

— Есть маленькая неясность. — Знаменский в свою очередь хочет прозондировать Холина.

— Прошу.

— Для безвинно арестованного, Холин, вы ведете себя на редкость спокойно. Месяц в заключении — и ни жалоб, ни возмущенных писем в разные инстанции. Между тем темперамента вы не лишены. Какое-то неестественное смирение…

— Справедливо замечено, — поддерживает Панюков. — Если вы действительно не виновны…

— То есть как, «если действительно»? — жалобно вместе раздраженно вскрикивает Холин. — А признание Тобольцева? Почему «если»? Может, он не все сказал? Пал Палыч! Он сказал, что был пьяный?

— Да.

— Сказал, что ударил по голове?

— Да.

— И что Киреев как упал, так и не поднялся?

— Да.

— И после всего вы… — оборачивается Холин к Панюкову, — вы намекаете, будто это против меня, что я не жаловался?! Ловко повернули! Человек верит в советское правосудие, что оно способно разобраться, а вы — вон как! Теперь стану жаловаться, будьте покойны! Выгораживаете убийцу! Считаете, нашли несмышленыша? Я требую освобождения!

Панюков выглядывает за дверь.

— Арестованный больше не нужен.